?

Log in

No account? Create an account
Ярослава Пулинович. Наташина мечта - фестиваль КУРБАЛЕСИЯ [entries|archive|friends|userinfo]
фестиваль КУРБАЛЕСИЯ

[ website | КУРБАЛЕСИЯ ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Ярослава Пулинович. Наташина мечта [Nov. 10th, 2008|01:13 pm]
фестиваль КУРБАЛЕСИЯ

kurbalesia

[4elovechki]
«Поговори, поговори... Давно "Войну и мир" не переписывала?»
Мотается по всей голове один текст. Мешает. Напишу слегка о нем и избавлюсь. Воля ваша – читать или нет.

Пьеса Ярославы Пулинович «Наташина мечта» показалась мне сплошь «текстуальным» продуктом еще при первом прочтении. Яркий пример того, что Михаил Айзенберг назвал бумажной литературой: «Обживаемое такой литературой пространство напоминает театральные подмостки, но читатель смотрит не из зала, а из-за случайной кулисы, как любопытный рабочий сцены. Вся фанера этих стен, кисея далей и рабочий пот откровений даны ему “в ощущениях”. Никакое воображение не заставит его поверить, что это действительно дали, стены, страсти. Не заставит угадать в этом настоящее». Убираем оценочный скептицизм Айзенберга по поводу «настоящего» в литературе и получает текст, идущий от текста, имеющий в основе своей опыт не социальный, а текстуальный. Для современной драмы – прием и сюжет не новый, но с одним «но». Ориентируется Пулинович не на легитимный канонический текст (читай: художественную литературу), а на текст в культурном отношении маргинальный (речь идет об одном из жанров «наивной литературы»). А значит, и проигнорировать этого «собеседника» «Наташиной мечты» тем легче, что опыт это герметичный, не «общечеловеческий», способный бросить тень на восприятие пьесы Пулинович как социальной драмы.
Показ «Наташиной мечты», который состоялся в рамках харьковской «Курболесии», эту «рецептивную возможность» детально и красочно продемонстрировал. История шестнадцатилетней детдомовки Наташи, влюбившейся в журналиста провинциальной газеты и расправившейся по этому поводу с соперницей, превратилась в слезливое повествование о том, что все хотят любви, все ее достойны, но всех нас испортил квартирный социальный вопрос. Стереотип молодости (как и любой стереотип) содержит себе в потенциал «взрыва». Однако в этом случае стереотип молодости (который настойчиво и небезосновательно «разыскивается» в пьесах Пулинович) реорганизовался – при невольной помощи режиссерской интерпретации– в свою предельно вульгаризированную версию.
Итак. Существует такой жанр (не литературоведческий, а скорее культурологический/антропологический), который принято называть девичий рукописный (любовный) рассказ. Распространен этот жанр почти исключительно в среде девочек-подростков. Задачи его сводятся обычно к передачам техник тела, инициативным практикам и шире – к демонстрациям моделей социализации. Девичий рассказ имеет весьма ограниченную группу сюжетных формул. Одна из них – «Суд»: он пользуется ее любовью, изменяет с другой девушкой, она наказывает соперницу и, оставаясь верна неверному возлюбленному, кончает самоубийством в зале суда. Форма – монолог обвиняемой в суде.
Сходство с «Наташиной мечтой» очевидно. Тем важнее расхождения с сюжетом девичьего рассказа. Наташа изначально влюблена не взаимно, сожаления в финале ее монолога связаны не с не-разделенной любовью; Валера – персонаж, которому героиня должна хранить верность, ближе к финалу вообще исчезает со страниц пьесы. Его «подменяет» соперница: красивая, социально успешная, богатая, опекаемая родителями. Более того, финальная позиция главной героини глубинно не-моральна (что в принципе невозможно в девичьем рассказе). Цитата: «Просто такая мечта. Разве у вас нет мечты? Разве это честно, разрушать мечты человека? Если он на самом деле любит, разве это правильно? Разве это справедливо? (...) Наташа разжимает кулак -- на ладони у нее лежат несколько блестящих бусин. Она смотрит на них. Улыбается» (бусинки в руке у Наташи – от украденной заколки, которая должна была преобразить ее для любимого). Отказ от морали в «Наташиной мечте» – это не только и не столько снятие табу. «Мечта» (чит.: экзистенция) Наташи определяется как в некотором роде первичная чувственность, существующая вне категорий нормы.
Отступления от сюжета девичьего рассказа настойчиво «призывают» приглядеться внимательней и к базовой для драматургии Пулинович категории «наивное письмо». В случае Ярославы Пулинович – это авторская маска, заключающаяся в сознательной примитивизации текста. С точки зрения стиля здесь оказывается важным то, что текст представляет собой образец письменной речи человека «вне-письменной культуры». Таким образом, стилизация наивного письма (оно же в этом случае и исповедальное говорение) в монологе Наташи – это, прежде всего, фактор авторском иронии.
Подобное «отчуждение» образа главной героини (и, что важно, рассказчицы!) должно привлечь внимание к тем центрам повествования, ради которых и озвучивается Пулинович «Наташина мечта». Я говорю, прежде всего, о матери Наташи. Сцена, где Наташа рассматривает фото матери-ровесницы, – это и есть вершинный момент пьесы. Отношения матери и дочери, которая, не умея читать, знает, что мать пишет, как сильно любит ее, – вот это тема пьесы, это Наташина мечта. Рассказывая историю матери как историю дочери, Пулинович выстраивает сложную модель идентификации персонажа, которая включает и говорение за другого, заключенное в форму я-повествования, и любовную историю, в которой и мужской персонаж, и заявленный «девичий» сюжет – всего лишь инструменты самопознания и (само)описания героини.
Девичья субкультура в текстах Пулинович – предмет отдельного длинного разговора: она и прием, и тема, и основа интерпретации (ключ). Она же – письменная субкультура – нестерпимо «сильный автор» для драматурга, влияние которого в «Учителе химии» или «За линией» преодолеть Пулинович так и не удалось. Тем интереснее «Наташина мечта». Уже по этому тексту можно говорить о «новой» Пулинович, что с оглядкой на юный возраст писательский опыт автора выглядит диковинным: мы имеем дело с эволюцией творческого метода, наблюдаемой уже на «расстоянии» четырех сочинений. Однако, очевидно, куда действенней оказывает привычная установка: эстетическую ценность «пьес для подростков» (Николай Коляда об «Учителе химии» Пулинович) следует определять их натуралистической, бытописательской установкой, минимальным разрывом между текстуальностью и реальностью

Анна Улюра
LinkReply